Борчиков С.А. Жизнь и смерть с виртуальной точки зрения - Борчиков С.А. <!--if()-->- <!--endif--> - Библиотека - Философский семинар





Категории раздела
Журнал "Интегральная философия" [5]
Электронный журнал Интегрального сообщества
Борчиков С.А. [18]
Батура И.Г. [1]
Войцехович В.Э. [2]
Волынцев А.Н. [1]
Донской Б.Л. [1]
Захаров А.В. [1]
Захарова Т.Г. [1]
Ивакин А.А. [3]
Катречко С.Л. [2]
Моисеев В.И. [2]
Подзолкова Н.А. [1]
Соколов А.А. [1]
Шуранов Б.М. [1]
Мыслечувствие [1]
Форум ФШ
Сборники [1]
не только Семинара
Размышления о... [15]
философский альманах
Философия в малых формах [2]
избранные работы
Форма входа
    город Озёрск
Среда, 07.12.2016, 23:13


 Философский семинар

  
Главная » Файлы » Борчиков С.А.

Борчиков С.А. Жизнь и смерть с виртуальной точки зрения
[ Скачать с сервера (116.0Kb) ] 06.02.2013, 11:40

посвящается светлой памяти
Николая Александровича Носова


1. Мое представление о смерти

Учений и мнений о смерти (в том числе о бессмертии и жизни после смерти) существует бесчисленное множество – мифологических, религиозных, этических, мистических, философских, научных и просто обыденных. Нет надобности все их излагать. Для человека важно его личное отношение к смерти. Поэтому опишу то, чего придерживаюсь я.

Я знаю, что я умру. Умру безнадежно и навсегда. Я не знаю, как это будет и что будет потом, но предполагаю, что это будет абсолютное небытие. Я не боюсь этого небытия. Напротив, я недоумеваю, когда представляю себя вечно живущим. Умрут мои дети, умрут мои внуки, умрут внуки моих внуков, а я буду продолжать жить? С каждой смертью близких людей – такие страдания! Зачем мне этот ад?

Я знаю, что многие люди боятся смерти. Оттого они создают сами или с легкостью принимают предлагаемые им отовсюду учения о бессмертии и жизни после смерти. Все эти учения берутся на веру, и ни один человек не может ни доказать, ни с необходимостью утверждать, что так оно и будет, как он думает. Ибо смерть – абсолютно неверифицируемый феномен.

Быть верифицируемым – значит быть подтвержденным в опыте человеческого бытия. Верифицировать смерть или бессмертие – значит умереть, обрести опыт смерти или жизни после смерти, а затем ожить и засвидетельствовать обретенное, увязав его с фактами наличного бытия. К сожалению, таких экспериментов в истории не зафиксировано. А то, что зафиксировано, либо касается пограничных феноменов умирания, либо представляет некорректную интерпретацию фактов жизни в свете все тех же априорно принятых учений о смерти [1].

Я верю в то, что я умру. Умру точно. Так надо. Таков закон жизни. Он бессмыслен, но что-то ведь должно уравновешивать то высокое предназначение, которое выпадает на долю homo sapiens. Смерть – самое бессмысленное явление. Потому что никакого наперед заданного смысла ей приписано быть не может. А когда она свершится, то некому уже будет ни приписывать ей смысл, ни верифицировать ее. Поэтому я и не боюсь смерти. Там ничего нет, мне нечего бояться.

Я не питаю иллюзий. Я понимаю, что и это мое представление о смерти не менее априорно и гипотетично, чем все остальные. Потому что так же неверифицируемо. О смерти нельзя сказать ни того, что ее нет, ни того, что она есть. Абсолютно верифицируем только единственный факт – факт прекращения жизни. Достаточно пройтись по кладбищам и библиотекам. Там нет возражающих. «Самые скептические системы, сомневающиеся даже в самом сомнении, преклоняются перед фактом действительной смерти», [2] – отмечал русский мудрец Николай Федоров, так жаждавший воскрешать умерших предков.

Но если мое представление о смерти так же гипотетично, как любое другое, то почему я принимаю его, а не какую-нибудь красивую и более обнадеживающую теорию реинкарнации или сладостного пребывания в раю? Потому, что в силу строения моего сознания меня более обнадеживает стоическая любовь к року, нежели психотерапевтическое упование на посмертное спасение.

Я заговорил об этом не для того, чтобы поспорить, чьи мировоззренческие и религиозные предпочтения лучше. О вкусах, как говорится, не спорят. А для того, чтобы высветить следующую гносеологическую закономерность. Любое принимаемое человеком представление о смерти или бессмертии обладает определенной степенью привлекательности, удовлетворения, успокоения, надежды и т.п., одним словом, возвышенной необычности. Это важно.

Более того, может показаться странным, но у большинства людей даже смысл жизни предопределяется тем смыслом, который они вкладывают в свои представления о смерти. Например, смысл жизни «я живу ради детей» детерминируется следующим смыслом смерти: «я умру навечно, кроме той части меня, которая после моей смерти будет продолжать жить в моих детях». Если же «после смерти я могу попасть в рай и дети мои могут попасть в рай», то и смысл жизни меняется: «я живу для того, чтобы пестовать у себя и у моих детей веру в Бога, дабы мы могли вместе попасть в рай».

Такая необычная нагрузка страха и привлекательности, лежащая на представлениях о смерти/бессмертии, дает основание заключать, что, репродуцируя эти представления, человек попадает в определенный этический виртуал. Причем этот виртуал двойствен. Я ведь неспроста обозначил проблему смерти/бес­смертия через черту. В большинстве случаев виртуал, связанный со смертью, носит характер ингратуала (страх, нежелание, бессмыслица, абсурд), а виртуал, связанный с бессмертием, имеет черты гратуала (надежда, спасение, очищение, блаженство).

Чтобы отмеченные термины были понятны, приведу их определения по Н.А.Носову. «Если образ актуализируется непривычным способом, легче или труднее, чем обычно, то характер актуализации рефлексируется: осознается как особое событие, соответственно, легкости и приятности или трудности и неприятности самоощущения. При этом человек может полностью переключиться на свои самоощущения: перейти в виртуал, который бывает двух видов: гратуал (от латинского gratus – привлекательный) при легкой актуализации образа или ингратуал (от латинского ingratus – непривлекательный) при трудной актуализации образа. Виртуал… характеризуется тем, что человек воспринимает и переживает его не как порождение своего собственного ума, а как объективную реальность». [3]

Учитывая эту виртуалистскую методологию, я мог бы выделить два крайних типа учений о смерти/бессмертии.

Первый тип – это учения, в основе которых лежит мощный психологический ингратуал смерти. Чем мощнее у человека неприятность, нежелание и страх по отношению к смерти, тем более мощными должны быть компенсации, предлагаемые в этических учениях о бессмертии. Потенциал таких учений должен быть способным вызывать гратуалы, уравновешивающие, гасящие или даже превосходящие ингратуал смерти. Таковы в большинстве своем религиозные и мистические учения о бессмертии.

Второй тип – это учения, в основе которых нет мощного ингратуала смерти. Страх смерти у человека либо не актуализирован, либо вытеснен культурными напластованиями. Это характерно, например, для стоических и атеистических учений. Слабость ингратуала смерти, однако, не означает и слабости гратуала представлений о смерти/бессмертии. Их гратуал не менее мощный, чем в учениях первого типа. Просто с содержательной стороны они могут совершенно не нуждаться в подпитке образами бессмертия. А в отдельных случаях даже сам феномен смерти может развертываться как этически и эстетически притягательный виртуал (см. далее раздел 2).

Таково и мое представление о смерти. Оно основывается, с одной стороны, на стоицизме здравого смысла, с другой – на виртуалистской парадигме познания. Я отдаю себе отчет в том, что оно может совершенно не вступить в резонанс, а даже вызвать диссонанс с представлениями других людей. Но это лишь подтверждает два постулата виртуалистики – полионтологизм и полигносеологизм, т.е. постулаты о множественности человеческих миров.

В мире реальности моего Я изложенные представления о смерти обеспечивают мне пребывание в гратуале смысла жизни и, следовательно, счастья. А именно: если я скоро умру, то смысл моей жизни один – за оставшийся отрезок жизни успеть сделать вокруг себя как можно больше добра, в меру сил послужить красоте и передать другим людям ту долю истины, к которой мне позволил прикоснуться Бог.

Я все это делаю, и я счастлив. Точнее так: когда я попадаю в виртуал реализации смысла жизни и смысла смерти, я счастлив. Счастье мое – актуально, в настоящем. Мне порой кажется, что счастье и есть только в настоящем. Возможно, оно может подавать какие-то сигналы из прошлого, но будущее счастье точно нонсенс. Тем более нонсенс – бесконечное счастье. Я счастлив в настоящем, мне нет надобности тешить себя гратуалами будущей вечной жизни. Что там человеку делать, если он этого сейчас не делает?

Я не боюсь смерти, потому что знаю, что никто, кроме меня, не сможет любить тех, кого я люблю, так, как я люблю. Никто не сможет воспользоваться моим смыслом жизни. Никто не сможет вылепить из моей любви тот смысл жизни, который питает меня. У каждого свой смысл жизни. Смысл жизни умирает вместе с человеком. И если я умру, зачем же мне продолжать жить, если моего смысла жизни тоже не станет?

«Я умру» – что это значит? Великий Сенека учил: «…Это значит, что я уже не смогу заболеть, не смогу попасть в оковы, не смогу умереть!» [4] Парадоксально, но смерть спасает от смерти. Умерший не умрет больше никогда. Ницше учил о смерти Бога, Сенека провозглашает смерть смерти. Только мужественный взгляд в лицо смерти делает ее беспомощной и не властной над человеком. Так мне хочется думать вслед за Сенекой. И так я ощущаю себя, попадая в виртуал представлений о смерти.

Некоторые мои друзья из врачей-психиатров и даже из верующих отмечают, что эти мои бесконечные причитания «я не боюсь смерти» как раз и выдают мой страх смерти, который я тем самым якобы пытаюсь вытеснить. Неужели они думают, что я не догадываюсь о том, что они сами своими причитаниями по поводу моих причитаний выдают свой страх жизни, от которого, в свою очередь, прячутся либо за психоаналитические завесы, либо за посулы будущей райской жизни?

Чтo страх смерти? – когда большинство людей пропитаны страхом жизни. «Зачем я живу? Лучше умереть, чем так жить», – думают они. Но когда человек лишается смысла жизни, он думает по-другому: «Лучше умереть, чем жить не так». Тут несколько разные вещи. На уровне интуиции это легко схватывается. В этой интуиции – тонкое различие четырех понятий: «смысл жизни» и «смысл смерти», «страх жизни» и «страх смерти», на которых и произрастает моя этическая виртуальная реальность.

2. «Цветы зла» Шарля Бодлера как эстетический виртуал смерти

Рассуждения о смыслах жизни и смерти – довольно деликатная тема. Тому, кто по религиозным соображениям не отвратился от моего текста, я предлагаю пойти дальше и, хотя бы фрагментарно, вчувствоваться в куда более экстравагантный виртуал смерти, пережитый Бодлером и запечатленный в знаменитых «Цветах зла».

Если быть более точным, то я бы назвал этот виртуал даже не виртуалом смерти, а виртуалом гроба. Бодлер настолько не боится смерти, что даже образы, которые в большинстве случаев вызывают у людей ингратуальную реакцию – образы гроба, могилы, покойников, скелетов и т.п., – у него являются отправной точкой попадания в прекрасную эстетическую виртуальную реальность.

Из всех веков и царств Вселенной бесконечной
Я для себя сплету мистический венец! [5]

Ядро этого «венца» лежит в символе гроба как дома, в котором обитает человек после смерти. Обычно считается, что в гробе страшно, неуютно, холодно и, главное, не повернуться. И тем не менее как же мертвому без гроба? Надо готовить себя к гробу. К одной одежде, к безмыслию или, точнее, к одномыслию, так как мысль застопорится на том, с чем ляжешь. К отсутствию души, которая упорхнет в неведомые выси или, говорят даже, в неведомые дали чужих тел и личностей, оставив свое тело неприкаянным. Надо готовить себя к вечной мерзлоте, к вечной тяжести, к соседству с подземными насекомыми, червями и разными гадами.

У бедных мертвецов, увы, свои печали, –
               ...они, под гнетом черных снов,
Без доброй болтовни, в стенах сырых гробов,
Скелеты мерзлые, изрытые червями,
Лежат… И сыплются беззвучными клоками
На них снега зимы… И там года текут
И свежих им венков друзья не принесут! [6]

Да, всякий дом – дом. Особенно когда его не обойдешь, а он тебя ждет. С радостью, с готовностью услужить, как может. Даже если он – гроб. Впрочем чем хуже гроб тех домов, где мы заживо истлеваем?..

Альков и черный гроб, как два родные брата... [7]

К гробам покинутым, печальным,
Гробниц великих бросив стан,
Мой дух, гремя, как барабан,
Несется с маршем погребальным. [8]

В гробу выясняется, что красота жизни и живых не та же, что красота мертвых среди и для мертвых. Бодлер, обращаясь к возлюбленной, говорит:

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
      Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты – навеки сберегу я
      И форму, и бессмертный строй. [9]

Но и живым пусть скажет кто-то, что красота во гробе имеет особую форму, особый строй, неведомый живым. Только поэты, благодаря символическому воображению, могут приподнимать краешек завесы. И, виртуально перенесясь в уют могилы, в уют гроба, de profundis clamavi [10] – из бездны взывать. И взывать не в отчаянии или в сплине, а в апофеозе и иронической радости «веселого мертвеца»:

Я вырою себе глубокий, черный ров,
Чтоб в недра тучные и полные улиток
Упасть, на дне стихий найти последний кров
И кости простереть, изнывшие от пыток…

О вы, безглазые, безухие друзья,
О черви! к вам пришел мертвец веселый, я;
О вы, философы, сыны земного тленья!

Ползите ж сквозь меня без муки сожаленья;
Иль пытки новые возможны для того,
Кто – труп меж трупами, в ком всё давно мертво? [11]

Мало того, что в таком виртуале гроба нет страха, нет мрака, пессимизма и уныния, а лишь веселье, радость, ирония, но есть еще и «жажда небытия». [12] И даже если «небытия вовсе нету» (Парменид), то символ его точно есть. И кто может воспрепятствовать развертыванию этого символа? Он живет в душах страждущих и манит к себе как Истина?

Мой дух с восторгом бы в ничтожестве пропал… [13]
Страданье – путь один в обитель славы вечной... [14]

И посему:

Моя душа мне – гроб. Живу, чернец ленивый,
В нем веки вечные в соседстве с божьей нивой… [15]

Становится понятным, почему:

Могила – ей одной дано понять поэта!.. [16]

Символы гроба и могилы обосновывают и понятие Красоты как высшего божественного существа.

Вот мотылек, тобой мгновенно ослеплен,
Летит к тебе – горит, тебя благословляя;
Любовник трепетный, с возлюбленной сплетен,
Как с гробом бледный труп, сливается, сгнивая…

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?
Не все ль равно: лишь ты, царица Красота,
Освобождаешь мир от тягостного плена,
Шлешь благовония, и звуки, и цвета! [17]

Поэтому под опекой Красоты освобождение приятно, желательно, притягательно:

Я поневоле узнаю
И гордость, и печаль свою, –
Пускай, как траурные дроги,
Они влекутся в тот же ад,
В котором я погибнуть рад. [18]

Для учений космизма и пантеизма космос – это всё, это Бог. Тем не менее это всего лишь один взгляд. Бодлер предлагает другую, неожиданную точку зрения: космос – это крышка гроба.

О Небо! черный свод, стена глухого склепа...
Ты – крышка черная гигантского котла,
Где человечество горит, как груда праха! [19]

Гроб – путь спасения. А вот если откинуть крышку гроба, то тогда, наоборот, становится страшно от потери домашнего (могильного) уюта перед бездной ничтожества:

Вверху, внизу, везде бездонность, глубина,
Пространство страшное с отравою молчанья...
Мне чудится, что ночь – зияющий провал... [20]

Эстетика гроба не может стать ни космическим, ни религиозным учением. Последние слишком серьезны. А символика гроба иронична.

– Не мой ли голос режет слух
Среди божественных созвучий
Из-за Иронии скрипучей,
Терзающей бессильный дух? [21]

Человек в виртуале гроба иронично смотрит на смерть, но ведь и смерть иронизирует над человеческим бытием:

Не видят смертные, что наступает срок,
Что дулом гибельным, нацелясь в глубь вселенной,
Труба архангела пробила потолок [крышку гроба – С.Б.]...
Кривляйся и пляши, но знай: в любом краю
Примешивает смерть, надушенная миррой,
К безумью твоему – иронию свою. [22]

Смерть оказывается виртуалом, затягивающим человека:

                                                  В оковах
Покрепче жизни смерть держать умеет нас. [23]

В таком виртуале эстетического упоения посмертным бытием самое страшное – смерть без гроба. Труп, висящий на виселице, труп, лишенный гроба, – вот наказание, вот ад:

Повешенный был весь облеплен стаей птичьей,
Терзавшей с бешенством уже раздутый труп…

Пониже ног его, с огнем ревнивым в злобных
Глазницах, морды вверх, кружился бестий сброд;
Какой-то крупный зверь, их явный верховод,
Казался палачом в кругу своих подсобных.

– Дитя земли, где всё привольно жить могло б,
Безропотно сносил ты муки унижений
Во искупленье всех неправедных радений
И злодеяний, путь тебе закрывших в гроб. [24]

Но кто избавит человека от страха бездомного (безгробного) существования? Кто утешит? Опять же смерть.

Лишь Смерть утешит нас и к жизни вновь пробудит...
Смерть – ты гостиница, что нам сдана заране,
Где всех усталых ждет и ложе и обед!..
Святая житница, ты всех равно сберешь;
Отчизна древняя и портик ты чудесный… [25]

И вот апофеоз: прозрение – и смакование влекущего, манящего и упоительного вечного покоя:

                               Я готов!
Пусть мрак и холод погребальный
Совьют мне траурный покров
И сердце, полное тоскою,
Приблизят к вечному покою! [26]

И, наконец, страстная мольба-причитание:

Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!
Как скучен этот край! О Смерть, скорее в путь!..
Обманутым пловцам раскрой свои глубины!
Мы жаждем, обозрев под солнцем все, что есть,
На дно твое нырнуть – Ад или Рай – едино! –
В неведомого глубь – чтоб новое обресть! [27]

Вот и все – тут конец виртуала «Цветов зла». В результате осталось одно: новое. Новое – это всегда продукт творчества. Следовательно, осталось творчество. И все же ни один виртуал не исчезает бесследно. Что-то остается от него в душе, в культуре, в вечности. Остаются константы бытия, в которые он сворачивается.


3. Виртуальный анализ жизни и смерти

Я не для того пытался в первых разделах сделать слепок с двух виртуалов (моего и Бодлера), чтобы обрести адептов. Напротив, моей задачей было сконцентрировать внимание не столько на содержательной стороне дела, сколько на формальной. А именно: показать самобытность, самостоятельность и самодостаточность виртуала, когда он возникает и свершается. Суть виртуала не в содержании, а в формальном поглощении человека виртуальной реальностью.

Н.А.Носов выделяет четыре свойства виртуальной реальности: порожденность, актуальность, автономность, интерактивность [28], я добавляю пятое – превращенность. [29] Проанализируем оба приведенных виртуала с точки зрения этих свойств.

Порожденность.

Признание константной реальности, соотносительной виртуальной реальности, стало в теории виртуалистики уже общим местом. Константной называется реальность, порождающая виртуальную реальность. Виртуальная реальность, в свою очередь, «…может породить виртуальную реальность следующего уровня, став относительно нее константной реальностью, при этом константная реальность первого уровня может свернуться, став виртуальным объектом новой константной реальности». [30]

В работе «Метафизика виртуальности» я предложил схему лестницы этических реальностей, состоящую из четырех уровней [31]:

Смерть –> Жизнь –> Этос –> Бог

Как видно, смерть является нижним предельным уровнем реальностей этического бытия. Из смерти как из небытия мы приходим в этот мир, развертывая собственную самость, и в это же небытие наша жизнь в итоге уходит, как в бездну. По отношению к безмолвным константам смерти жизнь оказывается виртуальной реальностью, наполненной красочными субъективными образами.

В свою очередь, сама жизнь является константной реальностью по отношению к виртуальной реальности возвышающегося над ней этического сознания. Из элементов жизни развертываются этические виртуалы, в жизнь же они и свертываются, порождая специфические виртуальные объекты. К таким виртуальным объектам как раз относятся смысл жизни и смысл смерти.

Что касается смысла жизни, то он существует в двух формах. 1) В свернутой форме – когда человек имеет вербальный смысл жизни и пусть даже подкрепляет его отдельными действиями, но в целом живет не вполне в соответствии с ним. При этом этическое сознание вкраплено в жизнь локальными вспышками прекрасных слов и добродетельных поступков. 2) В развернутой форме – когда человек и имеет смысл жизни, и живет в полном согласии с ним. При этом элементарные смысложизненные акты развертываются в длительно длящиеся виртуалы перманентной этической (духовной, художественной, культурной, религиозной, философской, главное, явно отличной от обыденной) жизни.

Действительная жизнь человека представляет колебание между этими двумя формами. Коммунист, устремившийся к светлому будущему, но пока еще его не построивший; верующий, истово жаждущий встречи с Богом, но пока еще не обретший Его в душе своей; творец, живущий по законам красоты, но пока еще не спасший мир; философ, конструирующий в теории гармонию мироздания, но не достигший пока еще соответствующего праксиса, – это всё примеры смыслов жизни, уже вырвавшихся из непосредственных тенет жизни, но еще не достигших истинного бытия декларируемой этической позиции.

Верхний предельный уровень этических реальностей – божественная реальность. Таким образом, я рискую говорить о Боге как о виртуальной реальности высшего ранга. При этом я не претендую ни на какой универсализм. Я лишь дедуцирую в рамках виртуалистской парадигмы одну из метафизических гипотез: этическое сознание является константной реальностью, из элементов которой развертывается божественная реальность, а божественные предопределения свертываются в этическое поведение человека.

Меня всегда умиляют попытки религиозных пропагандистов возвысить людей, еще не освоивших в достаточной мере культуру этического сознания, сразу к виртуалам божественного откровения. Поскольку (когда такое делается) константной реальностью все равно остается обыденная жизнь, постольку виртуал богообщения не развертывается. В результате возникает либо атеистическое неприятие Бога в качестве иллюзорного ингратуала (примерно так же, как люди, не имеющие эстетического опыта символотворчества, не приемлют «Цветы зла» Бодлера, относясь к ним как к ингратуальному ужастику), либо приятие Его, но только на уровне тривиальной веры в чудо?гратуал, не имеющий ничего общего с истинным богообщением.

Наличие нескольких уровней реальностей не является новостью для мировой философии. Вот что отмечает Н.А.Носов: «Принципы отношения между разными уровнями реальностей рассмотрены у… Исаака Сирина, который утверждал, что соотношение уровней реальностей определяется не их абсолютным статусом, а теми усилиями, которые человек предпринимает, для того чтобы раскрыть для себя, а точнее сказать – породить в себе реальность следующего онтологического уровня. Исаак Сирин предложил модель, названную нами принципом матрешки: количество и типы реальностей, которыми человек оперирует, определяются активностью самого человека, и по направлению движения к предельным реальностям, как «вверх», так и «вниз», человек может проходить в принципе бесконечное количество промежуточных. Предельные реальности в перспективе сходятся, суть одно и то же». [32]

Из приведенной цитаты, кроме прочего, видно, что Бог и смерть как предельные реальности смыкаются в бесконечности, подобно прямой линии в топологическом пространстве, образуя единую сферу этического виртуального бытия. Это делает понятным, почему почти во всех религиях проблема смерти/бессмер­тия является одной из центральных проблем спасительного пребывания в виртуальности веры.

Может возникнуть вопрос: что движет всеми этими бесконечными свертываниями и развертываниями виртуальных реальностей? Средневековые философы отвечали четко – virtus. Виртус – сила, детерминирующая виртуальную реальность. Причем на каждом уровне этической реальности виртус имеет свое конкретное выражение. При развертывании этической виртуальной реальности роль виртуса играет смысл жизни. При развертывании божественной виртуальной реальности роль виртуса играют основополагающие этические категории: добро, зло, любовь, счастье, вера и т.п. При развертывании Богом мироздания роль виртуса играет сила божественного творчества.

«Однако если я захочу увидеть абсолютную силу всех сил, силу-начало, дающую силу всем семенам {виртусам}, – пишет Николай Кузанский в своем знаменитом фрагменте с ореховым зерном [в фигурных скобках интерпретации мои – С.Б.], – то я должен буду выйти за пределы всякой известной и мыслимой семенной силы и проникнуть в то незнание, где не остается уже никаких признаков ни силы, ни крепости семени {в смерть}; там, во мраке, я найду невероятную силу, с которой даже близко не сравнится никакая мыслимая [представимая] сила. В ней начало, дающее бытие всякой силе… Эта абсолютная и всепревосходящая сила дает всякой семенной силе способность виртуально свертывать в себе дерево {жизнь-этос}… Таким путем я вижу, что… дерево… есть некое развертывание семенной силы, а семя {виртус смысла жизни} – некое развертывание той всемогущей силы {виртуса смысла смерти}. Я вижу еще, что… сила семени в своей причине, силе сил, есть не семенная, а абсолютная {божественная} сила. Стало быть, дерево в тебе, боге моем, есть сам ты, бог мой, и в тебе истина и прообраз его {этического} бытия...» [33]

Актуальность.

Смысл жизни – это не полковое знамя, которое стоит в штабе и зорко охраняется. Смысл жизни – это пушка, которая стоит на передовой и все время стреляет. Смысл жизни – не бутафория, а актуал, или, что практически одно и то же с точки зрения виртуалистики, виртуал. Актуальный виртуал – это развернутый во времени отрезок виртуальной реальности, попадая в который человек только и ощущает, что истинно живет.

Даже тот, кто говорит, что смыслом жизни является «сама жизнь», по видимости убегая от высокопарных заявлений, в действительности тоже пребывает в виртуале смысла жизни, только обозначает этот виртуал словами «сама жизнь». Лишь с ними он связывает свою реальную жизнь, а все остальное для такого человека – нереально, эфемерно, неистинно. От смысла жизни не убежать путем софистических уверток. Так упоительно пребывание в этическом гратуале!

Пребывание в виртуале смысла смерти не менее актуально и упоительно. «Вот мотылек, тобой мгновенно ослеплен, / Летит к тебе – горит, тебя благословляя; / Любовник трепетный, с возлюбленной сплетен, / Как с гробом бледный труп, сливается, сгнивая» (Бодлер). Как видно, смерть – актуальный процесс ослепления, полета, благословения, сплетения, слияния, сгорания, умирания, сгнивания. Сталкиваешься со смертью всегда – сейчас, а не в будущем, когда умрешь.

Автономность.

Это означает, что на каждом уровне виртуальной реальности свои законы. У жизни свои, у этоса свои, у Бога свои. И у смерти ведь тоже свои: «У бедных мертвецов, увы, свои печали» (Бодлер).

Н.А.Носов выделяет восемь закономерных характеристик виртуальных событий в их автономном бытии. [34] Рассмотрим это подробнее.

Непривыкаемость. Носов: «Сколько бы раз данное событие ни возникало, каждый раз оно переживается как необычное и непривычное». Бодлер: «О Смерть… / Мы жаждем… / На дно твое нырнуть… / Чтоб новое обресть!» Я не боюсь смерти, но никак не могу привыкнуть к своей смелости.

Спонтанность. Бодлер: «И там года текут…» Носов: «Виртуал возникает неожиданно и ненамеренно». Бодлер: «Не видят смертные, что наступает срок». Носов: «…Человек никогда не говорит о том, как возник у него данный режим, и фиксирует лишь то, что он в нем уже находится…» Я никогда не могу уловить момент, когда приходят мысли о смерти, а начиная рассуждать о ней, я никогда не знаю, чем это все закончится. Известно любопытное обстоятельство из творческой биографии Л.Н.Толстого: начав писать трактат «О жизни и смерти», он по окончании работы слова «о смерти» из названия вычеркнул, решив, что смерти нет. [35]

Фрагментарность. Носов: «…Виртуал порождается фрагментом человеческой деятельности, а переживается всем человеческим существом». Бодлер: «…На дне стихий найти последний кров / И кости простереть, изнывшие от пыток». Я знаю, что умру, и как мне хочется верить, что тут всё мое Я знает о себе всё.

Объективность. Носов: «О чем бы человек ни говорил… он говорит о себе не как об активном начале… а как об объекте, которого охватывают мысли, переживания, действия». Бодлер: «Покрепче жизни смерть держать умеет нас». Для меня это аксиома: философия – мир, из которого нет выхода.

Измененность статуса телесности. Носов: «В виртуале человек выходит из обычной реальности и переходит в другую, необычную реальность… это есть обретение другой телесности». Бодлер: «О черви! к вам пришел мертвец веселый, я… / Ползите ж сквозь меня без муки сожаленья; / Иль пытки новые возможны для того, / Кто – труп меж трупами, в ком все давно мертво?» Я: «Я не тело» (к слову сказать, это единственный пункт моего согласия с учением о смерти/бессмертии движения «Сознание Кришны»).

Измененность статуса сознания. Носов: «В виртуале меняется характер функ­ционирования сознания». Банальный постулат всех религий, идеологий и духовных практик. Носов: «В гратуале сфера деятельности человека расширяется…» Бодлер: «Из всех веков и царств Вселенной бесконечной / Я для себя сплету мистический венец!». Носов: «Находясь в гратуале, говорят о предельной ясности сознания, об обострении чувства прогнозирования и т.п.» Я точно знаю, что я умру. Так же, как, к примеру, Свидетели Иеговы точно знают, что будет конец Света, и ясно видят страшные картины адовых мучений и райского спасения.

Измененность статуса личности. Носов: «В виртуале человек совсем иначе оценивает себя и свои возможности. В гратуале… чувство могущества… В ингратуале… чувство своего бессилия…» Бодлер: то его лирический герой может нырнуть на дно смерти, то – «Моя душа мне – гроб». Я, чем бессильнее стою перед лицом смерти, тем более могущественным оказываюсь по отношению к жизни.

Измененность статуса воли. Носов: «В виртуале меняется роль воли в деятельности человека. В гратуале деятельность совершается без волевых усилий…» Бодлер: «Я поневоле узнаю / И гордость, и печаль свою…» Носов: «В ингратуале, напротив, осуществление деятельности возможно только с помощью напряжения волевых усилий…» Бодлер: «Я вырою себе глубокий черный ров, / Чтоб в недра тучные и полные улиток / Упасть…» Я волею моей вслед за Сенекой подвинул смерть на задворки человеческого существования.

Однако пора возвращаться к свойствам виртуальной реальности.

Интерактивность.

Это означает, что различные уровни виртуальной реальности могут взаимодействовать между собой как равноправные. Два этических феномена – опять же смысл жизни и смысл смерти – наглядно демонстрируют это в своей внутренней структуре.

Структура смысла жизни: он наполовину состоит из жизни (как константной реальности), наполовину – из смысла (этической и божественной виртуальной реальности). Поэтому примечательность его – в неразрешимой парадоксальности. С одной стороны, смысл жизни – это бег от всего мирского (от несовершенств и проблем жизни), с другой – возврат на круги своя, к миру (к жажде жить и изменять жизнь к лучшему). Когда начинают перетягивать характеристики жизни: самоданность, практичность, гедонистичность, гуманистичность, то обессмысливается смысл. Когда начинают перетягивать характеристики смысла: вечность, бесконечность, разумность, божественность, то обессмысливается жизнь. В идеале между компонентами смысла жизни должно существовать гармоническое равновесие.

Структура смысла смерти еще более удивительная: он наполовину состоит из Ничто (как константной реальности), а вторую его половину представляет… смысл жизни (с аккумуляцией в себе энергии остальных трех уровней этической виртуальной реальности). Смерть наступает тогда, когда «свертываются» любовь, призвание, нравственное служение, вера, Бог. Здесь следует искать корни знаменитой ницшевской интенции «Бог умер». Однако когда человек осознает, что то, как он живет, это уже не жизнь, а ничтожное, «трупное» существование, тогда и появляется потребность что-либо этому противопоставить и вытащить себя за волосы из болота бессмысленного умирания.

И для смысла смерти тоже остается верным тезис гармонического равновесия сторон. Если будет перевешивать Ничто, то возникает мрачный пессимизм, если – Всё, то налицо героический оптимизм. Решение, как всегда, посередине и в синтезе: ничтожность Всего и благая полнота Ничто. Если смысл смерти равен Ничто плюс смысл жизни, то смыл жизни равен смыслу смерти минус Ничто. Как ни странно, у жизни и смерти оказывается одно и то же этическое смысловое ядро. Поэтому умирать следует только ради того, для чего живешь.

Превращенность.

Это свойство проявляется тогда, когда взаимодействуют виртуальные реальности разных типов: в нашем случае этическая и психологическая, этическая и социологическая, этическая и гносеологическая. Тогда одна из реальностей начинает играть роль константной, а другая – ее виртуальной, превращенной формы.

О том, что психология обосновывает этические феномены, а «общественное бытие определяет сознание людей», написано много. Гораздо реже услышишь обратное: этическое бытие определяет и психологию, и бытие людей. Теоретически такая возможность легко объясняется. Поскольку разные типы (в отличие от уровней) виртуальных реальностей объективно не связаны свойством порожденности, а лишь эксплуатируют его, то нет препятствий для инверсии их ролей первичности и вторичности.

Другими словами, те смыслы, в которых человек актуально пребывает в жизни и смерти, добре и зле, счастье и несчастье, превращаются в иные формы и развертываются в иные виртуалы человеческого бытия. Более того, детерминируют протекание последних. К примеру, в эпоху сталинского социализма люди не потому так жили, что к тому их подталкивали экономические или политические условия, а потому, что сами люди эти условия предопределяли своими смыслами жизни и смерти. Умереть за дело коммунизма, за Родину, за Сталина означало жить достойно.


Заключение

Можно по-разному относиться к Бодлеру (раздел 2). Можно принимать или не принимать его поэтическое мировосприятие, но одно мы должны признать несомненным: никакой рассудочный взгляд со стороны не позволит схватить суть его поэтического вuдения. Чтобы проникнуть внутрь его поэзии, необходимо овладеть искусством воссоздания символических виртуалов.

Можно по-разному относиться и к предложенному мной представлению о смерти (раздел 1). Некоторые мои друзья (особенно верующие) критикуют меня в этой части. Но когда я спорю с ними, всегда обнаруживается, что водораздел наших разногласий проходит не по содержательным моментам наших представлений, а опять же по тому весьма тонкому пункту, который касается искусства пребывать в этическом (религиозном) виртуале.

Тот, кто побывал в нескольких виртуалах смерти, например, в стоическом (Сенека), в восточном (учение реинкарнации), в танатологическом (Августин [36]), в евангелическом (развертывание картин Царства Небесного из факта воскрешения Иисуса Христа) и т.д., тот начинает задумываться и спорить не об образах, а о виртуальной реальности как таковой: о закономерностях в ней пребывания, о критериях предпочтения того или иного виртуала, о ковиртуальной реальности [37], обеспечивающей бесконфликтное сосуществование людям с различными верами и идеологиями.

Однако тот, кто начинает размышлять на эти темы, сам того не замечая, переносится в виртуальную реальность теоретического мышления (аналогично, раздел 3). И больше того: анализ виртуальной реальности может развернуться в виртуальный анализ реальности. Если есть психоанализ, почему бы не быть виртуальному анализу? Виртуальный анализ представляет методологический виртуал, попадая в который человек на собственном опыте обыгрывает все свойства и характеристики виртуальной реальности.

Те мои друзья, которые никак не могут попасть ни в виртуал смерти, ни в виртуал виртуального анализа, спрашивали меня, ознакомившись с рукописью данной статьи: «Зачем ты пишешь о смерти? Надо не думать об этом и жить настоящим». Я отвечал им: «Разве можно играть в шахматы, не зная правил игры? Ведь каждую секунду вы не только живете, но и умираете. Спрашивается, почему же, участвуя в двух процессах, вы думаете только о правилах жизни и нисколько не хотите думать о правилах смерти?»

Мне кажется, к началу третьего тысячелетия люди вплотную подошли к фундаментальной этической задаче: не только «как жить достойно?», но и «как достойно умирать?» Искусство умирать достойно должно стать одной из культурных виртуальных практик. С учетом сказанного постулируемый ранее принцип «умирать следует только ради того, для чего живешь» следует подкорректировать. Жить следует только для того, чтобы любой смысл смерти превращать в благо жизни.


Примечания

1. См., в частности, блок материалов: Воробьев С.Л., Моуди Р., Неговский В.А., Доброхотова Т.А., о. Серафим (Роуз). // Человек ,1991, № 2.

2. Федоров Н.Ф. Сочинения. М.: Мысль, 1982. С.364.

3. Носов Н.А. Виртуальная реальность. // Вопросы философии, 1999, №10. С.158-159.

4. Сенека Л.А. Нравственные письма к Луциллию. // Сенека. Честерфильд. Моруа. Если хочешь быть свободным. М.: Политиздат, 1992. С.19.

5. Бодлер Ш. Цветы зла. I, Благословение. СПб.: «Иван Федоров»; Воронеж: «Орбита», 1994. С.17.

6. Там же, CIX, «Служанка скромная с великою душой…». С.168.

7. Там же, CXXII, Две сестрицы. С.190.

8. Там же, XI, Неудача. С.29.

9. Там же, XXIX, Падаль. С.52.

10. Там же, ХХХ, De profundis clamavi [из бездны взываю – лат.]. С.53.

11. Там же, LXXI, Веселый мертвец. С.109.

12. Там же, LXXIX, Жажда небытия. С.117.

13. Бодлер Ш., там же, LXXXIX, Пропасть. С.129.

14. Там же, I, Благословение. С.17.

15. Там же, IX, Скверный монах. С.27.

16. Там же, XXXIII, Посмертные угрызения. С.57.

17. Там же, XXI, Гимн красоте. С.40-41.

18. Там же, LXXXI, Ужасное соответствие. С.119.

19. Там же, LXXXIII, Крышка. С.121.

20. Там же, LXXXIX, Пропасть. С.129

21. Там же, XCII, Гэаутонтиморуменос [сам себя истязующий – греч.]. С.132.

22. Там же, CVI, Пляска смерти. С.164.

23. Там же, XL, Semper eadem [всегда та же – лат.]. С.67.

24. Там же, CXXV I, Поездка на Киферу. С.196.

25. Там же, CXXXII, Смерть бедняков. С.207.

26. Там же, CXXXIV, Конец дня. С.209.

27. Там же, CXXXVI, Плаванье, VIII. С.217.

28. Носов Н.А., там же. С.157.

29. Борчиков С.А. Метафизика виртуальности. Опыт единой теории виртуальной реальности. Труды лаборатории виртуалистики. Вып. 8. М.: Институт человека РАН, 2000. С.21-22.

30. Носов Н.А., там же. С.158.

31. Борчиков С.А., там же. С.39.

32. Носов Н.А., там же. С.156.

33. Николай Кузанский. О видении бога. // Его же. Сочинения в 2-х т. Т.2. М.: Мысль, 1980. С.46-47.

34. Эта и далее цитаты Н.А.Носова даны по: Вопросы философии, там же. С.160.

35. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т.26. М.: Художественная литература, 1936. С.767.

36. См. в частности: Рабинович В.Л. Танатология блаженного Августина, или исповедь у последней черты. // Человек, 1990, № 5.

37. Интересные решения ковиртуальности миров ребенка и взрослого см.: Носова Т.В. Феномен соположения реальностей. Труды лаборатории виртуалистики. Вып. 11. М.: Издательство «Путь», 2000.

Категория: Борчиков С.А. | Добавил: Сергей_Борчиков
Просмотров: 563 | Загрузок: 148 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]


Философский семинар © 2016