Борчиков С.А. Разговры о бытии - Борчиков С.А. <!--if()-->- <!--endif--> - Библиотека - Философский семинар





Категории раздела
Журнал "Интегральная философия" [5]
Электронный журнал Интегрального сообщества
Борчиков С.А. [18]
Батура И.Г. [1]
Войцехович В.Э. [2]
Волынцев А.Н. [1]
Донской Б.Л. [1]
Захаров А.В. [1]
Захарова Т.Г. [1]
Ивакин А.А. [3]
Катречко С.Л. [2]
Моисеев В.И. [2]
Подзолкова Н.А. [1]
Соколов А.А. [1]
Шуранов Б.М. [1]
Мыслечувствие [1]
Форум ФШ
Сборники [1]
не только Семинара
Размышления о... [15]
философский альманах
Философия в малых формах [2]
избранные работы
Форма входа
    город Озёрск
Среда, 07.12.2016, 23:15


 Философский семинар

  
Главная » Файлы » Борчиков С.А.

Борчиков С.А. Разговры о бытии
[ Скачать с сервера (98.5Kb) ] 08.03.2013, 11:08

2007*

 

«Быть или не быть мне метафизиком?» – вот уже около сорока лет задаю я себе этот вопрос. И своим неуемным вопрошанием и деятельностью, следующей из него, пожалуй, уже наработал за это время какие-то формы бытия как метафизика. Можно ли передать, пересказать в небольшом докладе или статье опыт этого бытия?

Ответ очевиден: нельзя. Такой доклад или статья будет представлять всего лишь контуры, сухую схему, абстрактный абрис моего существования. Еще более безжизненными являются аннотации и краткие тезисы. Что ж, таков механизм научных конференций – репрезентировать бытие через совсем не бытийные формы.

Я завел речь об этом не для того, чтобы в очередной раз поворчать на несовершенство мироздания, а потому, что это замечание как раз и составляет центральный тезис моей статьи для конференции по бытию. На любой другой конференции оно было бы маргинальным, а здесь сам Бог велел ему располагаться в центре.

Основное противоречие бытия – это противоречие между собственно бытием и его осознанием (познанием, отражением). Вообще говоря, обе стороны противоречия – модусы единого бытия: одно бытие – объективное, материальное, сущее, другое бытие – субъективное, идеальное, познающее.

Сформулированное таким образом основное противоречие не несет никакой новации. В философии это давно известная истина. Онтологические нюансировки и новации заключаются лишь в ответе на вопрос: где и когда бытие находится в своей первичной сути, а где оно вторичное проявление?

Для обозначения первичной сути бытия, когда оно есть оно само как оно есть, я ввожу категорию «Бытие у себя»[1]. Например, то, как я сорок лет изо дня в день был каким-никаким метафизиком, это мое бытие у себя. Остальное бытие, будь оно даже бытием вообще, не говоря уже о бытии, лишь фиксирующем бытие у себя, выступает вторичным. Например, такова сама философская категория «Бытие» и тем более все разговоры об этой категории в книгах и на научных конференциях.

Моя методологическая установка такова. Продолжая завет Парменида, во-первых, преодолевать «…мнения смертных, в которых нет непреложной достоверности»[2], во-вторых, метафизически четко вскрывать блеф онтологических претензий на первичность образов бытия. Ни один образ бытия, будь он даже абсолютно адекватным отражением бытия, не заменит бытия самого по себе, как то существует у себя, когда оно есть посреди сущего мира.

Какова рубрикация этого места бытия? Пожалуй, нет у него другого имени, чем вековечная «метафизика». Однако, чтобы избежать смешения первичности со вторичностью, лучше говорить о метафизическом гнозисе, реально творящем действительность бытия у себя. Или просто о творческом метафизическом гнозисе. Метафизика же как философская дисциплина представляет отражение этого бытийного гнозиса, что и дает право говорить о нем (в частности, на научных конференциях по бытию).

И почему бы не поговорить при этом и о разговорах.

Есть бытие, а есть разговоры о бытии.

Формы бытия многообразны – от природных и повседневно человеческих до возвышенно культурных и божественных. Самым высоким проявлением бытия, как я отметил, является творческий гнозис, будь то гнозис человека или Бога.

Разговоры о бытии тоже многообразны – от обыденных самоосознаний и пропедевтических штудий до защиты докторских диссертаций и проведения международных научных конференций. И хотя разговоры о бытии априорно вторичны, среди них тоже есть высшие формы. Таков, например, сказ о бытии, в котором сказующему удается вступить в резонанс с бытием мастеров творческого гнозиса.

Онтология, по определению, разговор (логия) о бытии или же о сущем. Различие между бытием и сущим в контексте понятия «разговор» теряет свою определенность, поскольку бытие разговора и сущее (существование) разговора – это одно и то же. Единственный момент, в котором онтология сама может представлять бытие, это экстаз творческой онтологической мысли, утверждающей собственное сущее «есть» («…одно и то же мысль «есть» и бытие»[3]).

Под метафизикой в истории философии что только не понимали, вплоть до ей противоположного – религиозно-мистического и догматического или антидиалектического и схоластического. Но если метафизику считать сущностью, ядром, стержнем философии – первой философией, что, собственно, и является ее исходной интенцией, то метафизика представляет такое интеллектуальное поле, в границах которого располагаются и корни бытия, и тем более все разговоры о бытии.

Тривиальная аксиома разговороведения: любой разговор состоит из содержания (того, о чем и что говорится) и формы (того, как говорится). Если считать, что онтология является содержательной компонентой, поставляющей для метафизики сущее (о чем говорится) и бытие (что говорится), то она необходимо должна сопровождаться гносеологией, т.е. формальной компонентой, поставляющей для метафизики разнообразные формы знания и познания (то, как говорится).

Онтология и гносеология – две центральные дисциплины метафизики. В работе «Протеические основы метафизики»[4] я обосновал идею, метафорически обозначаемую как онто-гносео-качели. Суть ее в следующем. Онтология и гносеология неразрывно связаны между собой и явно или неявно соприсутствуют друг в друге. Закон такой связи аналогичен физическому принципу соотношения неопределенностей Гейзенберга.

Чем больше повышается степень определенности (навязчивости, чистоты, претенциозности) онтологических разговоров, тем неопределенней становится степень их гносеологического обоснования. Поэтому трудно представить, как пробить корпоративное предубеждение онтологов против гносеологии. Хотя изгнанные через дверь гносеологические вопросы инкогнито лезут в окно. Это подтверждает любая дискуссия, любая конференция по онтологии.

То же самое наблюдается и в гносеологии. Чем больше гносеологи стараются достичь чистоты своих разговоров и изысков, тем больше они делают неопределенными онтологические сущности, которые в превращенной форме всё равно выпирают отовсюду и не позволяют свести цельное метафизическое познание к нарочитой односторонности.

Повторю более дифференцированно: есть бытие, укорененное в творческом метафизическом гнозисе, а есть разговоры о бытии, репрезентированные либо в онтологических (игнорирующих гносеологические), либо в гносеологических (игнорирующих онтологические), либо в онто-гносео-логических разговорах.

Даже из этой характеристики видно, что разговоры о… вторичны. Собственно, лишь разговоры могут игнорировать или не игнорировать что-то, бытие же исключительно есть, «…ибо есть – бытие»[5]. И как же то, что есть, что уже явилось, может сказать: «Меня нет, это не я». Если же оно все-таки так скажет, то такой сказ будет ложью. Ложь – это высказывание, которое утверждает нечто, не соответствующее бытию. А соответствующее чему? Небытию.

Таким образом, метафизический гнозис либо есть, либо его нет. Третьего не дано. Третье может возникать только в разговорах. Например, когда у вещающих нет метафизического гнозиса, но они высокопарно заявляют, что обладают им, и пытаются подтвердить это: «внизу» – мнениями и авторитетами, «вверху» – диссертациями и монографиями. Либо когда метафизический гнозис есть, но его игнорируют и отрицают, заслоняя корпоративными предустановками и теоретическими предубеждениями.

Не счесть, сколько в пересчете на тонны бумаги наговорили о смерти метафизики, а входит в философскую жизнь новое молодое дарование и первыми проблесками своей метафизической души издает крик новорожденной мысли, заявляющей о радости бытия и познания. И этим элементарным бытийным актом опровергает все пресыщенные разговорами системы доказательств смерти метафизики и философии.

Пока живы люди, пока существует познание, пока пробуждается потребность мыслетворчества, будет незыблемо и бытие («Так что иль быть всегда, иль не быть никогда ему должно»[6]). А что же умирает? Умирают одни агрегации разговоров о бытии, уступая место другим агрегациям разговоров, которые тоже умрут. Впрочем многие из них заступают на вахту уже мертворожденными.

Бытие бытийствует, разговоры о бытии отбывают. Если «язык есть дом бытия»[7], то такое положение дел нормально. Языки изменяются, трансформируются, умирают, домá ветшают, подлежат сносу и замене на новые. Главное, чтобы было то, чтó (кто) заселяет эти дома, живет в них. А это и есть как раз само бытие.

Даже сущие вещи все преходящи и подвержены гибели. Только метафизическое сущее – сущее само по себе – абсолютно неуничтожимо и вечно. Но если сущее само по себе так отличается от всех сущих вещей и объектов, то тогда и место ему не среди преходящих вещей материального мира, а в каком-то ином – вечном, бесконечном, метафизическом – мире. Парменид, а следом вся традиция отвечают: место ему в едином бытии, ибо последнее по первоначальной своей природе представляет единосущее «есть» (неизменно «большое» Сущее покоится в границах есть-бытия)[8].

Но уж если сущее само по себе нашло приют в бытии, то почему бытие должно искать себе пристанище в чем-то ином: в языке, в социуме, в сущих или в других каких-то вещах и феноменах? Оно аналогичным образом обретает свое место, покой и убежище в том, в чем нашло его Сущее, т.е. в бытии, а это значит – в самом себе. Бытие – дом бытия!

Только у самого себя бытие – дóма. Даже у Бога оно в гостях. И хотя Богу с бытием более сподручно, чем с чем-либо иным, всё равно Ему свойственно еще много и трансцендентного, и трансцендентального, т.е. запредельного бытию. А это делает пребывание бытия у Бога хотя и приятным, но не вполне имманентным. Бытие у Бога всегда под незримым прицелом более высокой субстанциальной оценки и ограничения божьим законостроительством.

Есть Бог, а есть разговоры о Боге. Все уши прожужжали, что человек, когда умирает, т.е. переходит в небытие, предстает перед Богом. Бог может не допустить к себе человека за его грехи, а может простить и принять. Следовательно, Бог – дом и небытия, поскольку приемлет небытийствующих. Но тогда выкручиваются, рассказывая, что небытие при Боге (или под Богом) есть на самом деле истинное бытие, а вот бытие в миру, в грехах и пороках, неистинное бытие и даже вовсе небытие. Но тогда вообще всё путается. Становится совершенно непонятно, как разговоры о бытии/небытии, даже весьма уважаемых и богоносных людей, могут репрезентировать бытие и нести истину допрежь бытия.

Остается признать одно. Не Бог, а только само бытие – дом бытия. И уже нет речи о языке и прочих конечных сущностях, к которым относится и сущее как таковое, ибо оно в качестве метафизической абстракции представляет один из первоатомов бытия. И если позволительно считать, что в первоатоме заключается всеединство, то окончательно проясняется, что сущее как таковое лишь план (модель, схема, зерно) бытия, а бытие – пышное дерево, в ветвях которого гнездится всё остальное.

Итак, есть бытие (бытие у себя), оно задает первоинтенцию «есть» и алгоритмы предицирования ею всего того, что есть и не есть: сущих и не-сущих вещей, живых и неживых существ, человека и социума, трансценденции и Бога. Самое интересное: бытие придает импульс и разговорам о бытии. Однако эти разговоры могут так воспарять над бытием, что забывают то, чем они являются.

Научные разговоры на онтологические темы забывают, что они являются актами со-знания, т.е. принадлежат к знанию и по-знанию. Гносеологические разговоры забывают, что они ведь онтически как-то происходят в мире. Прочие разговоры на научных конференциях и страницах книг забывают, что они то и есть, что представляют, а именно: научные разговоры, диспуты, дискуссии, тексты, публикации и т.п. И не более, т.е. никак не непосредственно тот предмет, о котором вещают. Предмет же – само бытие, само сущее, сам мир – находится за пределами разговоров, в имманентном бытии и требует других форм к себе внимания.

Каких? Бытийных…

Имеется закон сродности: «кесарево кесарю, а Божие Богу»[9]. Применительно к теме данных заметок он гласит: бытие изменяет бытие, сущее изменяет сущее, мир изменяет мир, разговоры о бытии, сущем, мире изменяют разговоры о бытии, сущем, мире. Это не означает, что разговоры плохи или не нужны. Но они должны иметь четко очерченные границы своего лингвистического влияния.

Ничто не мешает жильцам дома собраться и поговорить о доме, в котором они живут, и о том, как им вообще совместно жить. Даже необходимо время от времени делать это. Но только при условии, что потом жильцы разойдутся по своим квартирам и будут там жить, а собираться будут еще и для иных дел, а не только для очередных разговоров.

Если там, за пределами разговоров, что-то есть, то это «есть» и есть само бытие. Но если того нет, а есть одни соображения о том, чего нет, но якобы оно есть или должно быть, то тогда ничего и нет. Кроме этого самого небытия. «Ибо никогда не вынудить этого: что то, чего нет, – есть»[10]. А наука о небытии не есть онтология. Она даже не есть гносеология. Хотя гносеология могла бы в такой ситуации, как минимум, предохранить разговаривающих от неистины и симулякров.

Сложность в том, что бытие не идет навстречу человеку. Человек выходит в мир, а там – сплошное сущее. Оно встречает и обволакивает его. И… заслоняет доступ к бытию. В протесте против такого сущего верующие, например, даже придумали предохранение – некое сверхсущее, которое индуцирует бытие якобы помимо и вне материального сущего.

Вопрос: а что тогда бытие у себя помимо и без мощи сущего и сверхсущего? Бытие без мощи сущего – ничто (интенция Гегеля). Бытие без мощи Бога (сверхсущего) – никто (мизер, тварь, тля, недочеловек – интенция всех религий). Однако сама мощь сущего и Бога – от бытия. Это очень тонкий вопрос.

Мощь молнии легко расщепляет дерево. Чтó бытие дерева по сравнению с молнией? Да даже с червями, изъедающими его в прах? Но кто сказал, что бытие дерева заключается в том, чтобы стоять незыблемо во веки веков? Если его цель – быть поверженным молнией или червями либо быть спиленным на дрова или шкаф, то мощь сущего укрепляет его бытие: молния помогает ему расщепиться, человек помогает ему продлить жизнь в шкафу или в столе.

Следовательно, мощь сущего присутствует в качестве нейтрального потенциала вещи, а бытие сущей вещи определяется изнутри бытия. Для молнии или стола нет такого внутри, посему и нет у них бытия у себя, а есть либо бытие само по себе (вообще), либо бытие от бытия человека (антропный принцип). У человека же есть и бытие само по себе, и бытие от других людей, но, самое главное, он имеет бытие у себя, коренящееся в недрах бытия его самости.

Скучно, когда нет того, что единит тебя со Всем. К примеру, заходишь в сосновый бор, а там сосны стоят, тобой не обласканные и тебя не ласкающие. Если же лес дарит тебе благо, то и твоя задача – дарить благо ему. Благо от бытия твоего – к благу бытия мира.

Если ты несешь в мир благо, то перестает быть скучно. Сущее ведь не совокупность предметов, восставших для изучения, а вещи, предрасположенные к благу. Человек познает не их, а себя посреди их и их посреди всеединого блага.

В сущем – и другие люди, и ум, и Бог, пусть даже сверхсущий. Получается, сущее – Всё. Тогда почему бытие – первоначало? Потому, что ведь должно что-то объединять сосну с сосной, человека с человеком. А то стоят они, неприкаянные. Говорят, земля их единит. Но что единит комочки земли друг с другом? Стесненность пространства? Но сколько простора вокруг! Тогда – сила притяжения их друг к другу. Да, по Ньютону. Но где эта сила? Видишь сосны, березы, тучи и небо. И между них – толпы людей. А силу не видишь. Она скрыта от взора. Она – бытие тех, кто вплетен в пребывание посреди Всего, когда бытие каждого из них качествует как бытие Всего у себя (интенция Л.П. Карсавина).

Суть бытия – в имманентной чистоте трех ипостасей: акта, творчества, мышления. Если сравнивать с кантовскими регионами: миром, Богом, Я, то акт – это мирское сущее, творчество – это ячное бытие, мышление – это божеское «есть».

Притягивая в акте сущее к себе (в качестве необходимого предиката), человек одаривает его своим бытием. Бытие – это дар. Допустим, кто-то подарил кому-то часы. Часы как были часами, так часами и остались. Предикат «подарок» ничего к их функциональному состоянию не добавляет, но тем не менее подаренные часы – это нечто иное по сравнению с купленными. Так и предикат бытия ничего не добавляет к вещи[11]. Но он квалифицирует эту вещь как существующую или несуществующую. Бытием оказывается акт: акт дарения, акт общения, акт блага, акт квалификации, акт со-бытия. Подаренные часы отличаются от неподаренных на величину акта со‑бытия. Объективное сущее, лежащее вне сознания, вне человека, отличается от познанного и знаемого сущего на величину акта бытия.

Сотворяя нечто в творческом акте, человек к тому же распространяет акт бытия на самопроизвольно возникающие в его сознании флуктуации чувств, представлений, эмоций, желаний, воображений, самоосознаний, идей, мыслей, теорий и т.п. и связывает их с сущей составляющей творения. Венера Милосская – кусок мрамора, но в акте творчества она обретает предикат бытия в качестве произведения искусства, а сама является предикатом бытийствующего творца (скульптора). Бог, сотворяющий мир, навешивает на него предикат божественной креативности, а мир в свою очередь прилепливается к божественному бытию в качестве его предиката.

И, наконец, мысля, человек делает мысль сущей. Только в акте мышления существует мысль. Больше нигде. Я не сомневаюсь в колоссальном потенциале платоновского понятия «идеальный мир», но не стал бы гипостазировать его до вместилища мыслей вне акта. Можно в акте мышления мыслить идеальный мир внемыслительным, но не мыслить его мыслимым или немыслимым невозможно.

Итак, помимо того, что я в качестве какого-никакого метафизика обладаю, как и все люди, актуальным и мыслетворческим бытием, всё, представленное в данной статье, всё равно является попросту разговором. Следовательно, проблема не в том, плохо или хорошо говорить о бытии. Проблема в том, что негоже разговаривать о бытии, когда им не обладаешь в той степени, в какой говоришь.

Когда Гамлет ломал голову над величайшим томлением человечества: «Быть или не быть?», он мучался вовсе не над тем, говорить или не говорить ему о бытии, участвовать или не участвовать ему в конференции по онтологии, написать или не написать статью, проясняющую различие категорий «Бытие» и «Сущее». Нет, он мучался над вопросом, какое бытие ему выбрать до всяких разговоров о бытии и что в разговорах о бытии, которые он вокруг себя слышит, является ложным, а что истинным, т.е. соответствует бытию, о котором и вопрошают, уповая на «Быть!».

Если сущность бытия – в гамлетовском вопрошании «Быть или не быть?», а сущность сущего – в онтологическом вопрошании «Существовать или не существовать?», то сущность любого сущего объекта – в том, насколько этот объект имеет онтологическое право быть.

Бог сотворил мир за семь дней. Но оставил человеку еще один день для его (человеческого) творчества. В этот день человеку дана возможность творить бытие. Именно в этом смысле Хайдеггер говорил: «Человек – пастух бытия»[12]. Как поведет себя человек и куда повернет вверенное ему Богом «стадо»?

Мало того, надо еще заслужить право на творчество. Сотворить ерунду – дело нехитрое, а вот попробуй сотворить добро, красоту, истину. Тут само бытие испытывает человека: выдержит ли он напор несовершенств, удержится ли в просвете дарованного дня? В этой проверке суть испытания бытием: осилит ли бытие свой же поход к самому себе?

Есть бытие, а есть категория «Бытие». Является ли разговор или пребывание в категории бытия бытием? Да, если разговор встроен в испытание бытием и стимулирует заботу о доме бытия. Нет, если разговор является самодостаточным и упивается лишь собственным дискурсом, оставляя бытие у себя в небытии.

Важно уяснить, что небытие существует. Парменид никогда не говорил, что небытия нет. Думать так – величайший предрассудок. Парменид говорил: «…ничто – не есть»[13]. А ничто и небытие – это не одно и то же.

Если небытия нет, то тогда всё – бытие: и ложь, и симулякры, и мировые химеры. Тогда, логически продолжая эту мысль, можно договориться до того, до чего дошел Б. Хюбнер: и «бытие не есть»[14]. Напротив, только потому, что небытие существует, незримо вкрапляясь в бытие, возникает потребность его изобличать, ему противостоять, с ним бороться и от него восходить к бытию как к истине сущего. А.Н. Чанышев целый трактат написал о небытии[15]. Если небытия нет, то зря философ страдал и мыслил.

Но, самое главное, любое творчество, в том числе и философское, это, по сути, всегда перевод чего-то из небытия в бытие – предоставление новому, до сих пор небытийствующему, возможности быть. Если нет небытия, то нет и творчества. Нет жизни, нет философии.

Пора подводить итоги. Что же я хотел сказать этим текстом?

Во-первых, то, что бытие не просто категория, а некая объективная реальность, данная прежде всяких разговоров о ней и существующая наравне с другими объектами сущего.

Во-вторых, разговоры о бытии (в отличие от положения дел в большинстве других регионов сущего) входят в качестве атрибута в само бытие. Знаю ли я мировой океан как природный водоем или же как царство Посейдона, от этого существование океана не изменяется. А вот знаю ли я бытие как поиск истины или как экстаз нирваны, от этого мое бытие кардинально меняется: либо я веду образ жизни философа, либо – монаха-созерцателя.

В-третьих, такая сростка бытия со своими рефлексиями таит опасность отрыва вторичной (рефлексивно-разговорной) части бытия от первичной (актуально-деятельной), а также  превращения ее в нечто самодостаточное. Разговоры о бытии могут подменять само бытие.

Впрочем хитрость в том, что от бытия всё равно не уйти. Разговоры о бытии не болтаются ведь где-то в пространстве, а сами репрезентируют бытие, только бытие особого рода – бытие людей, разговаривающих о бытии. Тут различие, аналогичное различию жизни философа и мистика. Но не по линии «одни бытийствуют, другие лишь разговаривают», а по линии «одни бытийствуют в гнозисе поиска истины, другие бытийствуют в экстазе найденной истины».

И там и тут философы бытийствуют, но одни – в поле гнозиса, другие – в разговорах об этом. Поэтому речь идет лишь об акцентах.

Во-первых, какое бытие ближе к своему первообразу? На этот вопрос я ответил введением понятия «Бытие у себя», дабы отличить бытие само по себе от его понятийно-категориальных эйдосов.

Во-вторых, какие имеются критерии истинности, позволяющие считать одни рефлексивные образы бытия у себя более адекватными, чем другие? Критерий выявился пока один – критерий правды: говори, что делаешь, делай, что говоришь. Старо, как мир!

Если философ живет в поиске истины и учит этому с кафедры, то это правдиво, но если он учит чему-то, а сам своим словам не следует, то его слова – блеф. Если же философ говорит о бытии, а подразумевает жизнь во истине, то это тоже блеф. Чтобы быть правдивым, он должен в этом случае говорить не о бытии, а о разговорах о бытии.

Не знаю, насколько последнее говорение заслуживает называться философией, но в любом случае, по Пармениду, освобождение от пут иллюзорного мнения приближает к вратам Истины.

Остается выяснить одно – связь первоначал «Бытие» и «Благо».

Оба начала имеют материальную (сущую) часть. Бытие у себя – суще, благо – действительно. Иначе что же они за бытие и благо? Оба имеют также и идеальную часть: для бытия она рефлексивна, для блага проективна. Когда бытийствующее уходит в небытие (в прошлое),
тогда на авансцену выходит бытие рефлексий о бытии. Когда благо еще не реализовалось, о нем знают, к нему стремятся, как к будущему благу.

Таким образом, общее у блага и бытия – некая область настоящего, в которой рефлектируется настоящее/прошлое бытие или реализуется настоящее/будущее благо. Благо сливается с рефлектируемым бытием, а бытие – с реализуемым благом. Но это по форме, а по сути?

А по сути в момент, когда рефлектируемое и сущее бытие совпадают, возникает величайший инсайт открытия истины, сопровождаемый духовно-интеллектуальным экстазом, блаженством, выплеском блага. Аналогично в момент, когда идеальное и сущее благо совпадают, возникает величайшее ощущение жизни – жизни бытия, сопровождаемое непосредственной метафизической перворефлексией: «Это есть».

Есть-бытие в данном моменте тождества представляет единое первоначало – благо-бы­тие, из которого вытекает всё остальное в мире. Без него – хаос.

Наконец, если всё же расставлять итоговые нюансы между метафизикой, онтологией и гносеологией, то надлежит сказать следующее.

Метафизика – это наука о бытии, в том числе и о сущем как бытии, и о познании как бытии, и о многом другом, бытийствующем в поле префикса «мета».

Онтология – это наука о сущем, в том числе и о бытии как сущем, и о знании как сущем продукте познания.

Гносеология – это наука о познании всего, в том числе и сущего, и бытия, и самого познания.

А уж в параллель с этим возникают и разговоры обо всём этом в виду того, как оно есть, или не есть, или же должно быть. Вот и я поговорил, а теперь пойду быть.

Ибо я есть – независимо от того, плохо или хорошо поговорил о бытии. Воистину прав Парменид: «Решение – вот в чем: есть или не есть?»[16].

Раз я метафизически мыслю благо «есть», значит, и есть.

 



* Статья отправлена в оргкомитет международной научной конференции «Бытие как центральная проблема онтологии» (июнь 2007 г., Санкт-Петербург) для заочного участия. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

[1] См. интернет-форум «Испытание бытием»:  http://www.fido7.net/cgi-bin/
forumi.fpl?user=einai

[2] Парменид. О природе, фр. 1.30. Пер. А.В. Лебедева. // Фрагменты ранних греческих философов. Ч.1. М.: Наука, 1989. С.287.

[3] Парменид. Там же, фр. 3. (Перевод мой – С.Б. В стихотворном переводе А.В. Лебедева: «Ибо мыслить – то же, что быть…»). С.296.

[4] См. Публ. [12].

[5] Парменид. Там же, фр. 6.1. С.288.

[6] Там же, фр. 8.11. С.296. (Стихотворный перевод).

[7] Хайдеггер М. Письмо о гуманизме. // Проблема человека в западной философии. М.: Прогресс, 1988. C.314.

[8] Парменид. Там же, фр. 8.26-30. С.291, 296. (Смысловой перевод мой С.Б.).

[9] См., в частности: Евангелие от Матфея, 22.21.

[10] Парменид. Там же, фр. 7.1. С.290.

[11] Ср.: Кант И. Единственно возможное основание для доказательства бытия бога. // Его же. Сочинения 1747-1777 гг. В 2-х т. Т.II. М.: Гос. соц.-эк. изд-во, 1940.

[12] Хайдеггер М. Там же. С329.

[13] Парменид. Там же, фр. 6.2. С.288.

[14] Хюбнер Б. Ночь бытия. // http://www.literature.by/phil/journal_12.html

[15] Чанышев А.Н. Трактат о небытии. // Философия и общество, 2005, №1.

[16] Парменид. Там же, фр. 8.15-16. С.296. (Стихотворный перевод). – Ср. с гамлетовским «Быть или не быть?».

Категория: Борчиков С.А. | Добавил: Сергей_Борчиков
Просмотров: 761 | Загрузок: 142 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]


Философский семинар © 2016